[Hari]

Олег Борисов, Сергей Шакуров, Армен Джигарха-нян, Александр Абдулов, Анатолий Ромашин - их музыкальность и пластичность - жестокий укор многим актерам чисто музыкальных театров. Очень нравилось мне, как работала Лена Степанова в роли Кристины, актриса эта создана для мюзикла.
И, конечно, век не забуду работу с Людмилой Гур-ченко, неистощимой, не щадящей ни себя, ни других, непредсказуемой в творческих предложениях, веря-щей в возможность самых трудноисполнимых замы-слов и заражающей этой верой всю команду.
Когда уже все было написано, согласовано и с ре-жиссером, и с редактурой, и с исполнительницей и наступила моя любимая стадия работы - запись, я пришел в эталонный зал "Мосфильма" в несколько расслабленном, блаженном, я бы сказал, настрое-нии - пожинать плоды труда. Теперь работать должны были актеры, а дело автора - давать им добродушные советы да показывать через стекло ка-бины большой палец, коли артист, что называется, "попал".
Но Гурченко подбежала ко мне с горящим гла-зом, и я понял, что от эйфории надо срочно избав-ляться.
"Слушай, что я придумала", - сказала Люся, и, услышав обращение к себе на ты, я несколько успо-коился: к тем, кем она недовольна, Гурченко обраща-ется на вы. Она изложила мне свою идею, которая заключалась в том, что несколько своих обращений к героям она хочет спеть не в своей лейттеме, а каждо-му-в его музыкальной характеристике. "А?!" - спросила она победно. "Здорово придумала", - согласился я, несколько жалея о зря проделанной ра-боте и чуть-чуть сокрушаясь о необходимости но-вой - и немалой, - но отдавая должное Люсиной находке и еще не совсем понимая, чем мне все это грозит.
Я поинтересовался, когда, с ее точки зрения, дол-жен быть готов новый вариант работы. "Сейчас, не-медленно", - объяснила Людмила Марковна, и я увидел, что и собравшиеся на запись артисты, и му-зыканты поглядывают на меня с жалостным любо-пытством, видимо, посвященные в ее замысел. Режис-сер, Женя Гинзбург, тоже смотрел с сочувствием, од-нако было ясно, что и с ним все уже согласовано. До сих пор не пойму, почему я согласился, но - согла-сился. Потребовал только отдельную комнату, бума-гу и помрежа, который бы носился между этой ком-натой и эталонным залом.
Работа заключалась в том, чтобы, ничего не поте-ряв в чувственно-смысловой ткани музыкального но-мера, перетекстовать его на несколько разных ритми-ческих структур.
Многим это покажется, разумеется, профанаци-ей поэтической работы. Но профанацией это стано-вится лишь тогда, когда сводится к чисто техническо-му труду, к версификации, а если ты стремишься найти новые, обусловленные новой же пластикой от-тенки мысли и чувства, новый, но не менее органич-ный жест, - тогда это настоящая поэтическая работа, требующая умения приводить себя в рабочее состоя-ние, именно такое умение величайший профессионал Пушкин и называл вдохновением. И нисколько мне не стыдно упоминать его имя якобы всуе, по такому
ничтожному поводу, ибо любая честная стихотвор-ная работа на русском языке не может быть создана без учета советов и опыта первого мастера русского стиха.
...Людмила Марковна записывала первое прове-дение, а я в это время искал пластику второго. Пом-реж, глядя на нас как на циркачей, время от времени срывался с места и носился от меня к Гурченко и об-ратно. Актрисе, между прочим, тоже надо было ус-петь привыкнуть к тексту и найти нужную интона-цию. Этой трудности, того, что актрисе будет неудоб-но, я боялся больше всего. Актеру должно быть удобно!
И то, что Гурченко, выйдя из-за микрофона по-сле последнего проведения, пару раз хлопнула в ла-доши и сказала "Браво, Ряшенцев!" - едва ли не са-мое приятное, что я слышал за годы работы в кино. Должен признаться, что, будучи довольно равноду-шен к славе, которой, впрочем, никогда не знал, я профессионально честолюбив. И признание такого профессионала, как Л.М. Гурченко, для меня - ор-ден.
СОЗДАНИЕ МЮЗИКЛА "Белое солнце пусты-ни" после сногсшибательного успеха киноленты того же названия - шаг со стороны авторов не менее храбрый, чем поступки товарища Сухова. И особого эффекта он не имел.
Тем не менее в условиях тогдашнего бакинского театра - это был подвиг режиссера Вагифа Гасанова.
А я, написавший к тому времени уже несколько собственных пьес, стал, с В. Ежовым и Р. Ибрагим-бековым, автором либретто...
"ПЛАТИ ЗА ВЫПИВКУ, ЭТРУСК", "Тяжкая забота короля Доброхота", "Цветы от робота", "Папский мускат" - названия моих собственных пьес. Они нигде не поставлены. Собственно, я нико-му и не предлагал их. Кое-кто из режиссеров, узнав об их существовании, знакомился с ними и, как пра-вило, загорался желанием поставить их. Особенно это относится к "Папскому мускату", но пьеса эта довольно густо населена, и все режиссеры, вопреки моим возражениям, видели "Папский мускат" рос-кошным постановочным спектаклем. Пьесу брали, держали у себя по году и больше. Но...
"Но мне даже электрику заплатить нечем", - с сожалением сказал мне один хороший главреж, и у меня нет оснований думать, что это он золотил пи-люлю.
Меня могут спросить: как это ты, профессионал, пишешь "в стол"? Ну ладно во времена застоя, - а сейчас?
Но дело не в том, что пьесы эти были настолько уж непроходимы. Их можно было играть и во време-на застоя, убрав из них кое-что, содержащее уж очень явные "аллюзии и намеки".
Просто я быстро теряю интерес к написанному, а иногда и самый интерес этот кажется некоторым да-леким от интересов нынешнего зрителя. Хотя я не на-хожу, что постсоветский зритель так уж сильно изме-нился. Зритель он зритель и есть.
Во всяком случае, у меня хватило энергии напи-сать эти пьесы, но не хватает энергии на то, чтобы пристроить их на какую-либо сцену, если они того и впрямь заслуживают.
В КИНО, ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕАТРОМ, у автора стихов появляется еще одна проблема - несо-вершенство записывающей аппаратуры, которой рас-полагают наши студии. Спасибо, что есть такие зву-корежиссеры, как Владимир Виноградов, понимаю-щие все оттенки стихотворного слова и умеющие добиваться от артиста всего, чего только можно от него добиться.
Но сегодня киномюзикл - жанр в нашей стране торжественно похороненный: для него у киностудий попросту нет денег. Музыкальное кино гораздо доро-же: одна запись фонограмм чего стоит.
Однако я еще успел поработать в этом жанре, в основном с командой режиссера Евгения Гинзбурга, прославившегося своими "бенефисами" на нашем те-левидении и еще постоянством, с которым он приво-зил этому телевидению международные призы, за что, похоже, ТВ заплатило ему черной неблагодарно-стью.
Работа с актерами, приглашенными Гинзбур-гом, - восхитительное для автора зонгов время.
Вспоминаю об этом и - перед глазами эпизоды, которые для меня едва ли не дороже самих лент.
Вот Люся Гурченко, лестно для меня написавшая о нашем совместном труде в своей книге, - ослепи-тельная, в чем-то белом и пушистом - небось в боа! - идет в сопровождении свиты гримеров и кос-тюмеров на съемочную площадку. И в ответ на мое радостное "Здравствуй!" (мы ведь с ней уже на ты) одним уголком губ, как только она умеет, демонстра-тивно вежливо артикулирует: "Здравствуйте..." И я, не понимая еще за что, понимаю уже, что приговорен
к высшей мере презрения Людмилы Марковны, а эта казнь почище какого-нибудь жалкого электрического стула. Вот и стой гадай, кто из группы постарался ис-портить наши вчера еще безоблачные дружеские от-ношения.
Или Армен Борисович Джигарханян записывает свою балладу. Петь ему приходится нечасто. Он с волнением входит в операторскую, чтобы послушать, что у него получилось. Склонив голову, внимательно слушает и со своей невыразимой улыбкой широко машет рукой, как бы благословляя собственное про-изведение: "На долгоиграющую и - в слаборазви-тые страны!"
А вот звукорежиссер Володя Виноградов, гро-мадный человек с прямо-таки пародийно русской внешностью, начинает орать на великолепном немец-ко-фашистском на расшумевшихся во время записи артистов грузинского ансамбля "Иверия", которых он обожает. "Дети гор!" - тут же оправдывает он их с восхищенным, но не прошедшим еще возмущением.
Грузины тут же собираются вокруг него, напере-бой начиная изображать, как он, с таким большим лицом, управляется с такими малюсенькими кнопоч-ками пульта.
А уж если где громовой хохот - ищите Алексан-дра Абдулова.
А вот чуть ли не самое дорогое. Божественный Гердт читает текст песенки "Бастилия", которую сейчас должен спеть, тут же узнает в ней родную "Таганку" и показывает мне большой палец. Но в это время его кто-то чем-то угощает, и он, к нашему об-щему ужасу, вдруг вместо того, чтобы идти к микро-
фону, расслабленно разваливается на диване и очень натурально сообщает, что вдруг расхотел работать.
"А как хотел! Как!" - сокрушается он. И доведя всех до отчаяния, заканчивает розыгрыш боевым хромающим маршем к микрофону, чтобы спеть все так, как надо, и как только он один умеет.
И так весь день.
Нет большего счастья, чем работать с талантли-выми да к тому же озорными и неуемными людьми, как бы между прочим делающими одно дело, от кото-рого, между прочим, во многом зависит их судьба.
1997 г.